здоров, как Гагарин и Титов – ну, вы помните.
Наконец, для тех “мы”, для которых самое ценное – романтическая эмоция, Гагарин – ангел, позволивший человечеству пережить прекрасное мгновение – когда все вдруг стали думать не о деньгах и карьере, а о звездах и о космосе как потенциальном рае; воплощение glamour of space[6] – и одновременно синтеза Человека, Машины и Государства; икона, короче говоря, – тем более абсолютная в эпоху, когда космос стал гораздо более недосягаемым, чем это казалось в шестидесятые; какие там каникулы на Луне, какие там яблони на Марсе, какое там Великое Кольцо [6]; хорошо если за весь XXI век кто-то осуществит то, что планировалось Королевым сделать году к 1975-му[7].
Даже простой карандаш, как видите, на поверку может оказаться чрезвычайно сложным предметом.
Очень-очень простой очень-очень сложный карандаш.
Был такой американский экономист и политик Леонард Рид; иногда он обращался к литературному творчеству и однажды сочинил знаменитое эссе, которое называлось “Я, Карандаш” [8]. Написанное от имени карандаша (“Я – графитовый карандаш. Обыкновенный деревянный карандаш, меня знают все мальчики, девочки и взрослые – кто умеет читать и писать”), оно стало классикой потому, что в нем иллюстрируется идея пользы, которую приносит обществу работа “невидимой руки рынка”. Мы, однако, вспомнили его совсем по другому поводу. До того как сделать свои либертарианские выводы, Рид показывает, что простой карандаш только кажется простым, а на самом деле достоин восхищения и благоговения; он скрывает в себе важную тайну и, если проследить его генеалогию, может преподать нам серьезный урок.
“Простой, говорите? Но только вот ни одна душа на всем белом свете не знает, как меня делают. Фантастика, вам не кажется? Особенно когда понимаешь, что в мире ежегодно выпускают несколько миллиардов нашего брата. Возьмите меня в руки, рассмотрите хорошенько. Что вы видите? Ничего особенного: немного дерева, лак, маркировка, графитовый стержень, чуть-чуть металла и ластик”. Дальше Рид детально отслеживает процесс производства простого карандаша. Он объясняет, что прежде всего нужно спилить дерево и доставить его на фабрику – а для этого сначала требуется сделать пилу и грузовики.
“Подумайте, сколько людей, представляющих бессчетное множество разных профессий, задействовано в этом процессе! Представьте себе, как добывали руду, как выплавляли сталь и превращали ее в пилы, топоры, моторы… представьте себе поселения лесорубов, их спальни и… столовые, а еще – готовку и то, откуда взялись продукты…” И ведь добыча дерева – только начало процесса, дальше будут лесопильный завод, сушильные печи, краска, лак, графит, глина, связующие вещества… “В моем создании участвовали миллионы людей, и мало кто из них о чем-либо подозревал”. Каждый, от цейлонского шахтера, добывшего графит для производства грифеля, до президента карандашной фабрики, вложил в производство простого карандаша крошечную толику своего знания, использовал свое ноу-хау.
Таким образом, чтобы создать обыкновенный простой карандаш, нужно, чтобы объединились в одно целое созидательные импульсы миллионов людей, чтобы “миллионы ноу-хау” смогли взаимодействовать между собой.
Мы привыкли к “простому советскому парню” Гагарину и воспринимаем его примерно так же, как простой карандаш – нечто банальное, само собой разумеющееся, оказавшееся нашим, в общем, случайно, по счастливому стечению обстоятельств.
Мы бы хотели показать в своей книге, что это заблуждение.
Гагарин – “такой простой на вид” – был невероятно сложным продуктом кооперации миллионов воль и миллионов знаний, которые таинственным образом вступили в творческое и производственное взаимодействие; его биография – это миллионы биографий, сложившихся в одно целое; узнав об обстоятельствах его жизни, мы сможем многое понять о свойствах и амбициях, мечтах и надеждах целого народа, который, в силу каких-то причин, на протяжении некоторого времени вел себя в экономическом смысле иррационально, очевидно, в ущерб своим имущественным интересам; который стремился не к адам-смитовскому “богатству”, благосостоянию, а к тому, чтобы выполнить некую более значительную миссию – сыграть ключевую роль в мировой истории и решить задачу преодоления смерти [9]; ради этого они, миллионы воль, объединили свои усилия – и добились своего: произвели этот “простой карандаш”.
Гагарина.
Он “наш” – не только в смысле “один из нас”, “свой” и “такой же, как мы”.
Он “принадлежит нам” – и сам факт коллективного владения этим простым карандашом накладывает отпечаток на самоидентификацию хозяев и их социальные практики.
Из случайно оказавшихся рядом “соседей по участку” они превращаются в “воображаемое сообщество” людей, которые совместно распоряжаются процентами с доставшегося им символического капитала – и доверяют друг другу воспитывать детей так, чтобы прежде чем повзрослеть и стать “нормальными”, те обязательно успели услышать рассказ про простой карандаш.
Простой карандаш, которым были размечены контуры рисунка будущего – яркого, переливающегося всеми цветами радуги.
Простой карандаш, которым русские навсегда вписали себя в историю человечества – и черкнули себе на добрую долгую заветное словцо, по которому свои узнают своих.
Простой карандаш, который слишком быстро выскользнул из рук и улетел куда-то; безвозвратно.
И ничего в истории этого карандаша не было случайным.
Starring / В главных ролях
Если бы биографы покупали себе героев на аукционах, как великие произведения искусства, то лот “Гагарин” выставлялся бы в самой высшей ценовой категории – как Леонардо да Винчи, Ван Гог или Фрэнсис Бэкон. В жизни Гагарина есть все, чтобы растрогать даже самого толстокожего и переборчивого биографа: приключения, странные знакомства, феноменальный карьерный взлет, неразрешенная загадка; соответствие архетипическим фольклорным сюжетам – плюс то, что у Шукшина называлось “некий такой забег в ширину”. Источниковая база кажется неисчерпаемой. Гагарин позиционировался как идеальный гражданин СССР – поэтому неудивительно, что советская власть всячески стимулировала сослуживцев, учителей, друзей и родственников Гагарина сочинять и публиковать мемуары. В одной только гагаринской семье оказалось четверо писателей: сам Юрий Алексеевич, издавший автобиографию – и международный бестселлер – “Дорога в космос”, его жена, мать и брат. Словно всего этого недостаточно, на протяжении десятилетий центральная и местная пресса СССР и затем России рыскала в поисках любого мало-мальски неизвестного эпизода из жизни первого космонавта. Тем страннее, что итоговой, закрывающей тему книги после крушения СССР так и не появилось; никто так и не “соединил точки”, не систематизировал набравшиеся за эти годы информационные накопления – и это при том, что, судя по соцопросам, Гагарин является самой привлекательной личностью если не за всю историю России, то уж точно за ХХ век.
Удивительно даже не то, какой колоссальной славы сподобился сам Гагарин – в конце концов, первый человек в космосе, почему нет. Удивительно, сколько людей – у которых, не будь Гагарина, никогда не было бы шанса оказаться интересными для СМИ, медийного, так сказать, пролетариата – получили свои 15 минут славы. Чтобы гарантированно попасть в газету, вовсе не обязательно иметь в активе родство или дружбу с Гагариным. Полученный с бухты-барахты автограф, история о том, как
